«Как прекрасен мир, — майский жук шелестит, — пойми!» — У каждого — ангел-хранитель. Младенцы смирно лежат в капусте. Отчего же я так подавлен, ma belle amie? Отчего я так безобразно грустен? У меня мигрень, у тебя мигрень. На дворе отпахла развесистая сирень, пожелтевший том Александра Грина у постели. Умыться, вздохнуть, а за- тем стопарик водки, прикрыв глаза, закусить таблеткою аспирина,
отложить дела, выйти в парк, где листва молодая кленовая — что страницы Книги Царств. Ты ещё жива? Жив и я, но уже пора суетиться, собираться, завешивать шёлком пролом в окне. В этот век, глухой и ветхозаветный, слишком трудно таиться и пробуждаться, не предаваясь печали и ненависти, мой светлый.
Где же маяк, переносной мой огонь в тумане? Длинноволосый бродяга, покачиваясь на ходу, мыча в честь весны, ухмыляясь, повторяет то «ом мани падме кум», то, если не ошибаюсь, «dum spiro — spero». Закашлялся, губы вытер. Подозвал пугливую белку, скосил осторожный взгляд. Узнаёшь на нём траченный молью свитер, который я выбросил года четыре тому назад?
Это он днём куражится, а по ночам «уснуть бы» повторяет, скорчившись на скамейке, смешон и дик. Это я раньше завидовал, и, примеряя чужие судьбы, огорчался до слёз, а теперь привык, и, на ветру прикуривая, закрывая ладонью пламя одноразовой зажигалки, вижу, что истинам несть числа. Вот и всё открытие — за неладами, долгами, делами. Да и что дела мои, радость, — табак, никотин, смола.
Бахыт Кенжеев |